Версия для слабовидящих АА
Время работы: 11:00 – 19:00
Вторник – воскресенье
Понедельник — выходной
Лето 1910-го года. У Георгия Рымарева каникулы между учёбой в 7-м и 8-м классах Томской гимназии. Он работает в изыскательной партии Переселенческого управления по проведению шоссейных дорог на Васюганской равнине, в междуречье Оби и Иртыша. Перед ним и его товарищами – бесконечные рямовые болота. Что они из себя представляли? Как медведи «помогали» прокладывать путь изыскателям-разведчикам? Что советовали «бывалые» люди, чтобы самому спастись, если увязнешь в болоте, и лошади помочь в этих гиблых местах? О встрече с кержаками-старообрядцами, о вечерах у костра с местными крестьянами-старожилами и переселенцами-«новосёлами», – обо всём этом в очередном отрывке воспоминаний Георгия Семёновича.
Особенностями этого места были более широкие пространства болот, заросших «рямовыми» сосенками, берёзками, осиной (особый вид деревьев, имеющий угнетённый вид из-за суровых условий произрастания – ред.) и высокой травой, выше роста человека. Эти «рямовые» деревья отличались особо плотной древесиной, которая трудно поддавалась топору. При разведке тяжело было продвигаться вперёд, так как первому приходилось руками раздвигать траву. При движении мы четверо менялись мест[ами]. Кричали, пели, вообще производили шум, так как в этой местности было много медведей, которые от шума обычно уходили от нас, оставляя за собой след-тропу – «сокму». Мы её старались использовать, если она соответствовала нашему компасному направлению.
Особенно боялись чистых светлых мест, так называемых «окошек». На этих местах был тонкий слой растительности, а иногда видна была одна вода, и попавший в неё обычно тонул. В дальнейшем при работе вся почва под ногами колебалась на значительном расстоянии, и мне пришлось видеть, как на наших глазах затянуло одного молодого (лет 20-ти) рабочего-новосёла, к которому невозможно было приблизиться. Палки и верёвки, которые мы ему бросали, не долетали до него, а он, напугавшись, кричал, бился стоя, и быстро был затянут в трясину до пояса, затем по грудь, шею; вскоре голова исчезла, и стало тихо, – было страшно.
Старожилы в партии инструктировали молодёжь, что в случае, если кого начнёт затягивать, необходимо ложиться на бок и не шевелиться. У нас бывали случаи с лошадьми: начнёт тонуть лошадь, рабочий срубит два дерева, концы их засунет под живот лошади, а сам уйдёт, только постромку от обласка отрежет, и лошадь к вечеру сама приходила на стан.
Как вспомнишь, жуткие были эти места. А бывало, как выберемся на остров – твёрдую почву, там и деревья громадные, масса плесени, кроны очень ветвистые. Днём, в 12 часов, идёшь под ними, даже в солнечный день лучи через них почти не пробиваются, а сам кажешься ничтожным среди такого тёмного царства. А в сумерки или к вечеру ещё раздаются крики совы.
Да, о комарах. В начале работы мы надевали сетки, околыш фуражки и плечи смачивали гвоздичным маслом. А потом все эти меры оставили из-за неудобства. Только вечером, перед сном, применяли дымокуры. За лето выработался к укусам комаров иммунитет, и мы стали относиться к ним более безразлично.
Стан мы меняли два раза в сутки: в обед и вечером. Вот тут-то нам очень пригодился обласок, в нём мы держали кроме продуктов нивелир, теодолит и другое оборудование. Его переплавляли по болоту двумя лошадьми, запряжёнными в постромки гуськом. Если одна лошадь вязла, её отстёгивали, оставляли, а другая вывозила обласок на лучшее место. На шеи всех лошадей навешивались «ботала» (самодельные колокольчики – ред.).
Из болота с большим трудом мы вышли на остров. До посёлка Томиловка по карте оставалось километров двадцать пять, и Дашевский меня верхом отправил в разведку, а сам остался с партией гнать линию дальше. Я с ружьём и револьвером поехал по лесу. Это было уже начало августа. По дороге убил «копылуху» (народное название самки глухаря – ред.), трёх птенцов-глухарей и несколько рябчиков. Всю добычу на бечёвке перекинул за седло по бокам торса лошади и, проехав километров пятнадцать, оказался на поляне с перелесками. Вдалеке увидел людей, косящих траву. Подъехал к балагану и костру, где стоял деревянный жбан с квасом, а людей никого не было, они были подальше. Слез с лошади, начал пить из жбана квас, так как было очень жарко, и хотелось пить. Вдруг раздался крик по моему адресу: «измирщил, измирщил», – ко мне с литовкой бежал мужчина средних лет с большой бородой. Я вынул револьвер, выстрелил в воздух. Он остановился, посмотрел на мою гимназическую фуражку со значком на околыше, подошёл к жбану, и вылил остатки кваса на землю, а жбан бросил со злобой в костёр и отошёл, не сказав ни слова.
Когда я доехал до домов посёлка Томиловка, то уже вечерело. Погода была жаркая, и моя добыча начала портиться, тем более от пота лошади и не выпотрошенная. Я отдал добычу хозяйке дома, в котором остановился, она взяла, понюхала и бросила моих глухарей и рябчиков собакам, подбежавшим к ней. Меня накормила щами, яичницей и дала квасу. Оказалось, я попал к новосёлам, а не к «кержакам»–старообрядцам, и это было моё счастье. Я ей рассказал о происшествии со жбаном, и что завтра приедут мои товарищи, из расчёта, чтобы во время сна со мной что-либо не сделали.
За время работы мы прошли три линии. Побывали в сёлах и деревнях: Кыштовское, Шипицино, Куляба, Орловка, Бабиновка, Биаза и других. Остановлюсь немного на отдельных моментах. Например. Дошли мы до озера, искупались и, покушав, сидим у костра, который обыкновенно разводится большой, ночь тёмная, и среди этой темноты особенно хорошо чувствуется у костра в обществе четырнадцати человек. Рабочие рассказывают анекдоты, сказки, сыплют остроты, но когда всё это иссякнет, тогда выступает на сцену наш гармонист, у которого хорошая двухрядка. Начинается пляска, песни, и всё это продолжается до 11-ти часов, а потом спать.
Через три дня мы подошли к большой деревне Бабиновке, где две речки – Остячка и Чека. Вторая порядочная. Оставив лошадей и сказав рабочим раскидывать палатки, разводить огонь и нач[ина]ть готовить ужин, мы пошли купаться. После купанья поднимаемся на берег. Ба! Масса народа окружает наш стан. Что случилось? А это, оказывается, любопытные пришли поглазеть. Я был дневальным, поторопился к стану и сказал рабочим вещи перенести в палатку. В обязанность дневального входила сохранность всех вещей. Бабы натащили сметаны, сливок, мяса и другое. Я накрошил мяса для жареного, попросил Федота сделать ухват, и поставил на огонь. Ухват у нас был каждый вечер новый, а специалист[ом] делать его был Федот.
Слишком уж дик здесь народ. Когда мы стали есть жареное, то они готовы [были] в рот вскочить, – всё ближе и ближе к нам, так что пришлось ругнуть, чтобы отошли. После ужина наш гармонист привёл в умиление всех их, несмотря на то что у них есть свои гармоники.
В этой деревне мы съели первый огурец. Да, вечером я установил пантометр (геодезический прибор для измерения углов, высоты и длины – ред.), навёл на луну, которую в тот вечер было хорошо видно, и показывал им горы и вообще довольно ясные выпуклости на луне, что простым глазом совсем не различишь.
Проходя через деревню, мы встретили местного учителя, который пострадал за свои политические убеждения и был сюда сослан.
Через два дня мы дошли до деревни Ядкан, стоящей на берегу речки Ядкан. Вечером было то же самое, только ядканские бабы и мужики плясали под музыку с различными выкриками и припевами «расейскими», так как они [были] новосёлы (крестьяне-переселенцы из Европейской России; переезжали за Урал в ходе аграрной реформы П.А. Столыпина в начале XX века из-за малоземелья в центральных губерниях России – ред.).
Во время одной из разведок мы наняли мужика Степана. Этот Степан, ссыльный, убил уже здесь, как говорят, человек шесть. Он интересен тем, что – типичный «урманный» (лесной, хорошо знающий лес – ред.). Ходит по болотам прямо в остяки (коренные народы Западной Сибири – ред.). Зимой, говорит, приходится дней по десять быть в болоте и ночевать в одном «шабуре» – азяме-плаще (старинная, верхняя одежда крестьян из домотканого сукна, имеющая вид долгополого кафтана без сборок – ред.). Он собирает остякам лосей, которых они убивают, на трёх лошадях в сани. Степан служил в солдатах и был сослан за то, что городовому в ноздрю забил свисток. Отчаянный человек этот Степан. Но довольно.
Вот так, более двух месяцев каникулярного времени были насыщены различными впечатлениями нашей трудовой жизни. Я пытался вечерами у костра беседовать с нашими рабочими-крестьянами о событиях, которые происходят в городах России и в Томске, о забастовках, демонстрациях, о недовольстве царским режимом, но никакой реакции с их стороны не получалось. Лишь потом я выяснил, что у них было недоверие ко всем чиновникам, а меня и других они принимали за них, и им становились не понятны мои разговоры. Среди них почти все были неграмотные, так что газета «Сибирская жизнь», которой было у меня штук тридцать, шла на раскурку махорки.
Закончив последнюю работу, Дашевский рассчитал рабочих, которые по этому случаю погуляли хорошо. А мы выехали в Tомск.
(продолжение следует)
