Про марафон научной атрибуции одного музейного предмета

Чтобы артефакт прошлого стал полноценным музейным предметом и историческим источником, способным пролить свет на судьбы минувших народов и культур, необходимо выполнить два условия. Во-первых, этот предмет должен каким-то образом – в результате ли дарения, покупки, экспедиционных работ и пр. – оказаться в музее. И, во-вторых, подвергнуться атрибуции, то есть специалисты разных профилей должны определить все характеристики музейной новинки – функциональное назначение, время и место изготовления, материал, его предыдущую судьбу…

Нередко в силу различных причин между этими двумя этапами биографии музейного предмета лежат годы, десятилетия и даже века. Поэтому для неравнодушного историка музейные кладовые всегда хранят много притягательных тайн.

Более шести десятков лет без должной атрибуции, а, значит, без аргументированного экспонирования и активного использования в качестве исторического источника хранилась в Колпашевском краеведческом музее уникальная вещь, пока в конце 1990-х гг. случайно не попала мне в руки.

Это круглый, плоский и тонкий диск из жёлтой бронзы диаметром 14 см. Одна сторона – гладкая, полированная, напоминающая поверхность хорошо известных историкам так называемых китайских зеркал эпохи Средневековья. Вторая – орнаментирована. В центре диска – знак Мандалы: два наложенных друг на друга квадрата, вписанных в двойную окружность. Вокруг – восемь попеременно чередующихся картушей: четыре овальных и столько же круглых.

Все элементы орнаментального поля заполнены надписями в двух графиках – это видно даже неспециалисту. В центральном квадрате и овальных картушах заключена арабская вязь, а вот знаки по окружностям Мандалы и диска, а также в круглых картушах совершенно оригинальны и имеют лишь отдалённое сходство с руническими знаками.

Разумеется, даже визуального анализа хватило для появления мысли о чрезвычайной ценности артефакта из Колпашевского музея, который содержит надписи одного содержания на двух языках и в двух графиках.  Такие эпиграфические памятники называются билингва и ценны тем, что дают ключ к дешифровке одного текста посредством прочтения другого. Так древнеегипетские иероглифы были дешифрованы только после того, как экспедиция Наполеона Бонапарта обнаружила знаменитый Розетский камень. На нём один и тот же текст был выполнен на двух языках (древнегреческом и древнеегипетском) тремя графическими системами. Прочитав текст на одном языке, нетрудно было найти ключ к другому. Вот и у меня закралась шальная мысль проникнуть в тайну надписи, сделанной неизвестными руноподобными знаками, через прочтение параллельного текста на хорошо известном арабском.

Но сначала надо было выяснить историю появления диска в Колпашевском музее. А она оказалась столь  же загадочной и запутанной, как и надписи.

Всё в нашей жизни, а, значит, и в истории определяют причинно-следственные связи. Потому и начать надо с двух эпохальных исторических явлений, которые обусловили появление диска в музее.

Первое – активные административно-территориальные преобразования в Сибири в 1920–1930-х гг. Одним из их проявлений стало постановление ВЦИК СССР от 30 июля 1930 г., согласно которому прежний Сибирский край был разделён на Западно-Сибирский край с центром в Новосибирске и Восточно-Сибирский край с центром в Иркутске. А 26 мая 1932 г. в составе Запсибкрая был выделен округ, который сначала назвали Северным, а с августа 1932 г. – Нарымским.

Второе – глобальные экономические и демографические сдвиги в регионе, вызванные репрессивной политикой раскулачивания и спецпереселения крестьян в Сибирь, особенно активно – в Нарымский округ. Подконвойные баржи со «спецами» за один год увеличили численность региона, называемого при царе Нарымским краем, а при Сталине Нарымским округом, как минимум в три раза. По данным официальной статистики 1 января 1931 г. в указанном административном образовании проживало 120264 чел. А по документам Сиблага за 1930–1931 гг. на эту же территорию было дислоцировано 284000 чел. Только за два года сюда было насильно вселено в два раза больше жителей, чем заселилось за три с половиной века до того!

Но как эти факты могли повлиять на судьбу загадочного диска? Самым прямым образом.

Нарымский округ, получив административно-территориальную самостоятельность, начал обзаводиться всеми соответствующими своему новому статусу атрибутами – органами исполнительной власти, военкоматом, газетой… В том числе и собственным музеем! В октябре 1935 г. небольшой Парабельский музей получает региональный статус, переименовывается в Нарымский окружной музей краеведения и переводится в Колпашево – административный центр Нарымского округа.

А следствием принудительного демографического взрыва стало заселение неудобных для земледелия удалённых территорий округа, игнорируемых до того русскими новосёлами. Ведь спецпереселенцев вселяли не на земли, уже освоенные новопришельцами, не в посёлки и не в деревни чалдонов-старожилов, а везли в глухомань – в болота, в верховья рек и речек. По мысли и лексике сиблаговских стратегов, это были «неосвоенные территории», в реальности же – эти территории были уже много веков освоены селькупами и хантами. Именно там ещё проживали остатки этих народов, причём, в отличие от «обрусевших остяков»,  они ещё сохраняли последние осколки своей традиционной культуры – промыслы, язык, верования… В том числе и последние святилища, укрытые на островках непроходимых для чужаков болот. Конец этим святилищам пришёл именно тогда – в первой половине 1930-х гг., когда упавшие как снег на селькупскую голову тысячи голодных и бездомных спецов под наганом коменданта стали вырубать и выжигать лес для строительства посёлков, распашку полей и прокладку дорог.

Именно активизация хозяйственного освоения территории, следствием которого стало разрушение последних языческих святилищ и немалого числа объектов древних культур, стала причиной неожиданного выявления этнографических и археологических предметов. Наличие же музея позволило этим находкам не быть выброшенными за ненадобностью или осевшими в частных домах из-за своей курьёзности, а стать частью Музейного фонда РФ и историческим источником.

Такие причины для появления уникальнейших музейных предметов и коллекций сформировались тогда не только в Нарымском округе. Например, в нынешнем Музее природы и человека (г. Ханты-Мансийск) хранится поступившая в те же годы от органов НКВД уникальная коллекция художественной металлопластики раннего железного века. Причины её появления те же – разработка спецпереселенцами новых участков и наличие музея.

Первая информация о диске с описанием времени, места и обстоятельств его находки, содержится в заметке П.П. Хороших в газете «Советская Сибирь» – главном печатном органе Запсибкрая (Новосибирск, 16 марта 1936 г. – № 62.–  С. 4).

Атрибуция здесь, конечно, совершенно неверна:

• неправильно написан и переведён этноним «хант-ях»;
• надписи безосновательно отнесены к «древнетатарскому языку»;
• привлечение хантыйского этнонима неправомерно, поскольку находка была сделана на рч. Соч-ига – территории обитания селькупов, а не хантов;
• ошибочно объявление находки па́йцзой (так называлась верительная бирка – металлическая или деревянная пластина с надписью, выдававшаяся китайскими, чжурчжэньскими, монгольскими правителями разным лицам как символ делегирования власти, наделения особыми полномочиями).

Пусть и с ошибками, но эта газетная публикация всё же вводила в круг исторических источников совершенно необычный для северных широт артефакт.

Однако газета, как известно, живёт один день. И потому краткая и маловразумительная публикация осталась вне внимания историков. Немаловажной причиной её забвения стало также упоминание фамилии Н.В. Биллевича – первого директора Нарымского окружного музея краеведения и первого исследователя загадочного диска. Дело в том, что, несмотря на свой весьма преклонный 76-летний возраст, Николай Викентьевич в августе 1937 г. был расстрелян. А это значит, что вся его жизнь, включая деяния на ниве краеведения, подлежала долгому и прочному забвению.

Лавры исследований Н.В. Биллевича достались его преемнику на посту музейного директора П.И. Кутафьеву. Пётр Иванович ничтоже сумняшеся задним числом включил результаты экспедиций предшественника в свои полевые научные отчёты за 1938 г. И все последующие десятилетия именно он стал считаться автором чужих открытий и чужих коллекций – этнографической и археологической с городища Шаманский Мыс (р. Васюган), диска с р. Соч-ига и др. Диск в этом отчёте почему-то упорно называется «монгольским зеркалом». 

В частности, именно Кутафьев вставил в свой отчёт рассказ об условиях обнаружения диска: «Ходили за грибами, заблудились. Прошли через какое-то болото на островок. На этом островке стоят остяцкие идолы, и около них лежала медная «штука». Мы её подняли, принесли домой… Сейчас это место указать не сможем. Как оттуда выбрались – и сами не знаем». Успел передать ему этот рассказ Н.В. Биллевич, слышал ли он его сам или придумал для легенды, теперь уже не узнать.

Шесть последующих десятилетий исследователи – томские, новосибирские, московские и пр. – многократно изучали и публиковали древности из Колпашевского музея, но непонятную бляху старательно обходили стороной.  

В качестве реакции на атрибуцию Кутафьева можно привести разве что письмо неизвестного респондента, хранящееся в архиве Колпашевского краеведческого музея (публикуется без редактирования).

Несмотря на огрехи в орфографии и пунктуации письма, его автор явно владел темой и имел какое-то отношение к историкам Томского университета. На последнее обстоятельство указывает текст на оборотной стороне листа, написанный уже другим почерком: «ТГУ / Томск, Университет / кафедра ист. др. мира и / ср. веков / (доц.) Пелих Г.И. / пер. Пионерский, № 12, кв. 2». Галина Ивановна не могла не знать о находке на Соч-иге, для того у неё были две причины сразу: диск был обнаружен на селькупском святилище, хотя и представлял культуру далёкого от Сибири Востока; Пелих писала диссертацию по селькупскому этногенезу, хотя и читала студентам истфака учебный курс «История Древнего Востока».

В 2000 г. я решил попытаться атрибутировать диск: привёз его в Томск и занялся разысканиями.

Первое обращение было к хазрату Томской мечети Хаджи-Гали. И оказалось безуспешным. Он повертел диковинку в руках и сказал:

– Я четыре года учился в медресе Саудовской Аравии, арабский язык знаю, Коран читаю в подлиннике. Эти письмена похожи на арабские, но прочитать я не могу. Может быть, это очень старый арабский?

В поисках знатоков арабского я наткнулся на газетную статью, радостно сообщавшую о наборе Томским мединститутом первой группы палестинских студентов. Это был шанс. Нашёл общежитие, соответствующую комнату, и был приветливо встречен улыбающимся брюнетом по имени Яхья. Назвав свою должность и сферу профессиональных интересов, кратко объяснил суть проблемы.

– Конечно, помогу,– ответил мой собеседник, – я вижу, что это суры Корана.

И начал на плохом русском переводить:

– Эту книгу должен знать и богатый, и бедный, и чёрный, и белый…

Я в душе возликовал. Но для точности перевода предложил более эффективный план работы:

– Подождите, пожалуйста. Я сейчас сбегаю в библиотеку, возьму Коран на русском языке, и мы вместе будем искать нужные суры в хорошем и точном переводе.

Собеседник согласился. И тут случилось неожиданное. В суете и ажиотаже первых минут знакомства я с учётом специфики своего обращения посчитал важным обозначить свой социальный статус и научный интерес, забыв назвать, как сейчас выражаются, свои личные данные – фамилию, имя, отчество. Прощаясь, как я полагал, на короткий срок, я вспомнил о своём упущении и протянул палестинцу свою визитку. Тот глянул на неё – и улыбка тут же сползла с его физиономии.

– Яков? Еврей? – сухо поинтересовался он.

Я уже смекнул, в чём дело, и начал жарко объяснять, что в русской антропонимии очень большой пласт иудейских имён, что они пришли вместе с христианством… Но было уже поздно. Фраза «Я не могу перевести эту надпись» стала точкой в нашем недолгом диалоге.

Обе попытки получить консультацию у активно верующих мусульман оказались тщетными. Это натолкнуло меня на подозрение: а не содержат ли надписи каких-то священных формул, которые правоверный исламист не имеет права произносить перед «неверным»? Такие мысли имели своим следствием изменение вектора поиска консультантов: теперь я решил искать людей, которые понимали бы ислам не как ортодоксальную религию, а как культурный феномен, который может служить предметом научного анализа.

Первым делом я захватил диск в свою очередную московскую командировку и «пошёл по инстанциям». Научным, разумеется. Обращался в Институт археологии РАН, Институт востоковедения РАН, Государственный музей искусства народов Востока, но везде потерпел фиаско. Собственно говоря, и спрашивать-то было не у кого. Рубеж веков, рубеж тысячелетий, все «прелести» «лихих девяностых». В Музее Востока мне прямо сказали: «А у кого консультироваться? Зарплата ниже плинтуса, и ту постоянно задерживают. Все уволились. Оставался один арабист, который мог читать, но и он недавно ушёл».

– Что ж… Значит, надо шире раскидывать сети. Где в России давно и плодотворно изучают исламскую культуру? В Казани.

Сделал кучу фотографий и разослал лингвистам и этнографам столицы Татарстана. Откликнулись Н. Исмагилов и А. Мухаммадиев. Оба ответа сводились к формуле:

– Прочесть не могу.

Я уже совсем отчаялся и начал тыкаться во все двери подряд. Как-то на глаза попалась статья в «Комсомольской правде» под названием «Профессор Старостин знает 400 языков». Жизнь четверть века назад была куда как проще нынешней, люди отзывчивее, а набивший оскомину в гостиницах и поликлиниках Закон о персональных данных, слава Всевышнему, ещё не был придуман. Поэтому я отправил письмо с фотографией диска на имя Сергея Анатольевича в «Комсомолку», а добрые люди из редакции переслали его адресату. И известный советский лингвист и компаративист не посчитал зазорным и нашёл время для ответа в далёкий Томск неизвестному музейщику. Правда, суть его письма не отличалась от предыдущих.

Я уже решил поставить точку в этом деле, которое отняло у меня много сил и времени и не привело к желаемому результату. Но, как это часто бывает в жизни, в дело вмешался случай. Как-то в приятельской болтовне с крупным этнологом-сибиреведом Андреем Марковичем Сагалаевым я обмолвился о проблеме атрибуции колпашевского диска. Собеседник предложил:

– Надо написать в Питер Кляшторному. Это крупнейший отечественный специалист по восточной эпиграфике. Если уж он не сможет разобраться, тогда никто не сможет. Я с ним лично знаком. Добавлю к твоему посланию пару строк. Думаю, он не откажет.

Сказано – сделано. Письмо в Санкт-Петербургское отделение Института востоковедения РАН ушло. Я уже смирился с отрицательными ответами и был готов ещё к одному. Но на этот раз пословица «Терпение и труд все перетрут» наконец-то сработала.

Сергей Григорьевич Кляшторный и его коллега арабист и исламовед Анас Бакаевич Халидов написали мне, что они с трудом смогли разобрать лишь несколько строк арабской вязи. Надпись действительно имеет отношение к Корану и предположительно выполнена шиитским автором с Кавказа или Северного Ирана (?). Но в целом текст не оригинален, а совершенно безграмотен: он существенно искажает устоявшиеся арабские формулы, и кое-где и вовсе являет собою бессмыслицу. «Скорее всего, – делали заключение специалисты, – это очень слабая копия с какого-то оригинала».

Что ж, очевидно, так оно и есть.

К XVII-XIX вв. местная металлургия дорусского населения Сибири пришла в упадок. А языческая ритуально-обрядовая практика, которая требовала огромного количества металлических (медных, бронзовых, железных) художественных изделий, ещё вовсю процветала. Вспомним в этой связи хотя бы костюм шамана с десятками металлических изображений всевозможных богов и духов.

Если есть спрос – неминуемо будет и предложение. За изготовление культовой атрибутики для сибирских автохтонов взялись литейщики и кузнецы не только из Берёзова или Тобольска, но даже из Казани и городов Русского Севера. При этом фигурки ненецких, хантыйских, мансийских, селькупских и эвенкийских духов отливали и выковывали не только мастера, хотя бы частично знакомые с художественными вкусами и идеологическими запросами своих заказчиков – те же коми-зыряне Урала или русские старожилы Сибири. За выгодное дело взялись и весьма далёкие от сибирских реалий люди, вплоть до ссыльных из самых западных регионов Российской империи, не имевшие ни малейшего представления ни о религиозных воззрениях коренных сибиряков, ни о стилистике их культовой атрибутики. Д.Н. Анучин в конце XIX в. писал: «Патканов знал одного поляка в Тобольске, занимавшегося отливкою таких идолов для инородцев».  

Единственным выходом для таких мастеров было копирование традиционных образцов, уже известных и включённых в арсенал духовных практик потребителей. Очевидно, с нашим диском случилась именно такая история: он стал копией подлинного артефакта с настоящими мусульманскими сурами. Однако мастер-литейщик не знал арабской письменности. Замысловатую вязь он без особой тщательности скопировал как орнаментальные узоры, что и стало причиной невозможности её прочтения в наши дни.

Закономерен вопрос о допустимости включения инокультурного артефакта в свою культуру, тем паче – в религиозную сферу. Как это согласуется с сохранением традиционного?

Хорошо согласуется. Развитие любого общества, любой культуры (кроме изолятов, разумеется) – это процесс взаимного влияния и изменений. Длительный непосредственный контакт не может не привести к аккультурации, когда индивиды или группы осваивают новые нормы, ценности и традиции, сохраняя при этом часть собственной культурной идентичности.

Сибирское индигенное население, занимавшее центр Евразийского континента, уже в силу своего местоположения не могло быть закрытым от проникновения инокультурных влияний, прежде всего – импортных вещей. И часть из них оно активно включало в арсенал своих культовых атрибутов. По крайней мере, в эпоху Средневековья, ещё до прихода русских поселенцев они использовали в своей ритуально-обрядовой практике серебряные и бронзовые чаши из Волжской Булгарии, Византии, Золотой Орды и Ирана, антропоморфные фигурки из Русских княжеств, бронзовые зеркала из Китая… Если на мансийском святилище нашлось место для серебряной фигуры слона из средневековой Индии, почему бы там не оказаться и диску с мусульманского Востока?

Но не каждая иноземная вещь удостаивалась чести попасть на святилище. Она должна была нести какие-то знаки, символы, признаки, знакомые и почитаемые языческой паствой. Тот же слон, кстати говоря, был включён в состав священных предметов благодаря своим… бивням. В пантеоне сибирских народов существует мифологический образ огромного подземно-подводного чудища с огромными рогами, остатками которых признавались столь частые в Сибири находки мамонтовых бивней. Потому-то неведомо какими путями попавшая на Обь с берегов Ганга или Инда фигура слона была принята «за свою».

Форма и орнаментика диска с доминированием окружностей не могла не привлечь почтительного внимания селькупов, солярный символ у которых был одним из наиболее древних и наиболее почитаемых. Разумеется, они не понимали ни семантики знака Мандалы, ни смысла нанесённых на металл священных текстов. Но, размещая этот иноземный предмет среди своих святынь, сибиряки вполне могли руководствоваться тем же соображением, что и современный культуролог Дж. Такци: «Мандала очерчивает священное место и защищает его от вторжения разрушительных сил».

Подтверждением того, что селькупы не понимали начертанных текстов и, скорее всего, воспринимали их как элемент декора, служит место отверстия, которое они пробили для подвешивания диска. Эта точка совершенно не скорректирована с линейностью графических строк, а учитывает только симметрию геометрической композиции в центре.

 Теперь время возникновения и функционал диска из Колпашевского музея определены. Но мы заглянули только за краешек занавеса. Основная тайна пока ещё остаётся нераскрытой. Какие тексты были нанесены на подлинник, с которого скопировали «селькупский экземпляр»? Где этот подлинник? Как и когда он попал в Сибирь? Имеет ли его импорт отношение к тюркизации и исламизации сибирского населения?...

В том и состоит притягательность музейной работы для пытливого ума, что ответ на один вопрос порождает несколько новых вопросов.